В 1990 г. я впервые отправился за границу. В Англию. (Пропажа всех моих вещей в Восточном Берлине, о которой я упоминал ранее — unhappy end именно этой поездки). По приглашению поэта и переводчика русской и турецкой поэзии Ричарда Маккейна. Ричард, с которым на тот момент мы были знакомы только заочно, надеялся, что я, во-первых, помогу ему разобраться с трудными местами в стихах Мандельштама (которого он тогда переводил) и, во-вторых, что мы будем переводить друг друга, ну или, во всяком случае, я — его.
Я ехал на поезде до Хук ван Холанд, потом пересел на паром. Такси казалось непозволительной роскошью, поэтому от Харвича я добирался сначала на электричке (до Ливерпул Стрит), потом на метро (до Борроу). Дом Ричарда, как значилось в заветной бумажке, в которую я то и дело испуганно заглядывал, находился в десяти минутах ходьбы от станции.
Выйдя из метро, я сразу понял, что мой заочный знакомый живет не в самом фешенебельном районе Лондона. Картина, открывшаяся моему утомленному взору, могла бы называться: «Бастуют мусорщики столицы». А поскольку дул сырой мартовский ветер, все эти бесчисленные обрывки и огрызки не просто лежали, а носились: те, что потяжелее — перекатываясь вдоль бордюров, те, что полегче — кружась в воздухе.
Я почти уже дотащился до нужной улицы, как вдруг раздался резкий визг тормозов и рядом со мной остановилась машина, набитая нарядными молодыми людьми. Похожий на оперного злодея водитель спросил, как проехать к какому-то клубу. Вероятно от усталости и перевозбуждения я потерял чувство реальности, потому что вместо краткого и единственно уместного «Не знаю», пустился в довольно пространные объяснения, кто я и откуда, и только потом признался, что I have no idea, где находится этот самый клуб. Слово «idea» оказалось роковым. Терпение одного из пассажиров лопнуло, и он, уже не сдерживаясь, заорал водителю: «Fuck him with his ideas! Поехали! (Drive on!)» И они уехали. Так завершился мой первый разговор с лондонцами. Обескураженно ухмыляясь, я поплелся дальше...
Ричард не стал устраивать показухи и притворяться, что у него в квартире идеальный порядок. Если называть вещи своими именами — sorry Richard, you should know that I love you anyway - такой грязи я не видел давно, может быть, вообще никогда. Уже гораздо позднее я прочитал у Кейт Фокс (в «Watching the English»), что это верный признак принадлежности хозяина к высшему обществу. Без конца пылесосят и стирают пыль только жалкие обыватели из lower-middle class и выскочки-нувориши, а настоящие аристократы, совпадая в этом с настоящими рабочими семьями, ведут жизнь «без помпы и парада» (Б. Пастернак). Выпускник Кембриджа Ричард, очевидно, жил именно так. Кроме того, ему было трудно убираться по чисто физическим причинам. Даже дома он не снимал огромных ортопедических башмаков и передвигался, опираясь на палку — следствие перелома обеих ступней, полученного при специфических обстоятельствах: во время одной из своих, увы, нередких депрессий Ричард перечитывал Мандельштама и, наткнувшись на слова «прыжок - и я в уме», недолго думая подошел к окну и прыгнул. Как известно, Мандельштам упал с низкого второго этажа на клумбу, а бедняга Ричард с высокого третьего этажа грохнулся на асфальт...
Из этой поездки я вынес твердое убеждение, что самое главное место для англичанина — это паб. Их количество на улицах Лондона просто потрясает, так же, как и бесконечное разнообразие выговоров, акцентов и диалектов английского. В какой-то момент мне стало казаться, что «английских языков» в Англии примерно столько же, сколько жителей — к счастью, это все-таки не совсем так. Образованный класс говорит на более или менее привычном нам языке. И в Англии. И в США.
Разумеется, США — предмет особого рассказа. Скажу только, что из всего, что я там пока видел, на меня сильнее всего подействовал Нью-Йорк. По-моему, это настоящее чудо света. Бесконечный архитектурный карнавал. Апофеоз “сочетания несочетаемого”: небоскреб, рядом ржавый куб какой-то полуразвалившейся фабрики и тут же особняк 19-го века с кентаврами на фронтоне. Казалось бы, фиаско неизбежно, но почему-то получается хорошо. Удивительный город.
И конечно, очень обаятельный американский английский: упругий, энергичный...
В какой-то момент мой роман с английским вступил в такую фазу...