Самое хорошее, что случилось со мной в институте — это встреча с двумя чрезвычайно одаренными и своеобычными людьми, по невероятному стечению обстоятельств, оказавшихся моими одногруппниками. Мы дружим до сих пор. У одного из них была (и, к счастью, осталась) замечательная дача в Снегирях на Истре, доставшаяся семье от прадеда, возглавлявшего когда-то Большой театр. По соседству жили Козловский, Кторов, Плисецкая... И на даче, и в московской квартире моего друга хранилось множество дореволюционных вещей и фотографий, что называется, из другой жизни.
В какой-то момент я написал вот такой диптих с посвящением моим институтским товарищам:
* * *
Д.У. и Е.С.
1
Там хорошо, где нас нет:
В солнечном лесу, в разноцветной капле,
Под дождем, бормочущим "крибле-крабле",
В зелени оранжевой на просвет.
На трубе сидели не две, а три.
Слава "И", отважившейся остаться.
Здесь надежда, вера и правда братства
Облаков, дрейфующих в Снегири.
За столом сидели не два, а три.
И всегда невольно, почти некстати
Память? душа? - непонятно, но что-то внутри
Вдруг становилось прозрачнее, легче, крылатей.
Что-то как будто сдвигалось, всплывало со дна
И возникало, зеркалясь, как сумерки в скрипе
Сосен за окнами, смутно похожее на
Оттиск бессмертья на выцветшем дагерротипе.
2
Там хорошо, где нас нет:
В солнечном лесу, в разноцветной капле,
Под дождем, бормочущим «крибле-крабле»,
В зелени оранжевой на просвет.
На краю сиреневой пустоты
Человек, как черточка на бумаге.
Летчик, испугавшийся высоты,
Открывает глаза в овраге.
Воздух скручивается в петлю
По дуге от чужого к родному.
Человек произносит : «Люблю!»
И на ощупь выходит из дому.
Ночь, как время, течет взаперти.
День, как ангел, стоит на пороге.
Человек не собьется с пути,
Потому что не знает дороги.
Сидение за столом, упомянутое в третьей строфе первого стихотворения — неслучайный образ. Мы и вправду — и в Снегирях, и в Москве - немало времени проводили за столом, беседуя и поглощая довольно чудовищное количество спиртного. Однажды я напился до того, что навзничь рухнул на землю и при попытке встать с изумлением понял, что не могу этого сделать. Более того, я вообще не мог пошевелиться. Это было новое ощущение. Единственное, на что я был способен, это задумчиво разглядывать высокое торжественное небо — жалкая пародия на лирического героя лучшего стихотворения Тургенева и, одновременно, князя Андрея из хрестоматийной сцены самого знаменитого русского романа.
А что касается английского, я начал давать уроки, когда еще учился на третьем курсе. Моими первыми учениками были школьники. Обычно я ездил к ним. По всему городу. Дождь, снег, топтание на остановке в течение пяти, десяти, двадцати минут, втискивание в набитый автобус, грохот и толпы в метро, меня не особенно смущали — о, молодость, где ты? По дороге я, как правило, сочинял стихи или читал. В некоторых домах меня кормили обедом. Почти все мальчики (очевидно по кармическим законам) были не очень чистоплотными лентяями, девочки — аккуратными и очаровательными. Девочек хотелось поцеловать, мальчиков побить, - слава Богу, мне хватило благоразумия удержаться и от того, и от другого.
Моим «дебютным» учеником был семиклассник Андрей. Мало того, что он никогда ничего не учил, он еще ел лук. Когда я приходил, Андрей как раз заканчивал обедать. На десерт вместо фруктов или какого-нибудь невинного печенья мой безжалостный школьник непременно поглощал кусок черного хлеба с маслом и крупными кольцами сырого репчатого лука. Комната, в которой мы занимались, была совсем маленькой, мы сидели почти вплотную. Обучение фонетике, вообще, любая «устная активность» Андрея превращалась - для меня - в серьезное испытание. Как-то раз, не выдержав, я «прямым текстом» попросил ребенка не есть лук перед занятиями. Андрей понимающе и как будто даже сочувственно кивнул.
К сожалению, у него была очень плохая память. Оказалось, что он неспособен запомнить не только то, что после модальных глаголов «must», «can» и «may» не следует употреблять частицу «to», но и мою нехитрую просьбу.
Домашних заданий мальчик не выполнял. В отчаянии я решил отказаться от этих уроков. Родителей Андрея, пока мы занимались, дома никогда не было, зато - как правило, на кухне - всегда уютно копошилась бабушка, трогательнейшая Берта Юзефовна. Я объявил, что хочу поговорить с ней конфиденциально. Андрей был отправлен в дальнюю комнату. Когда за ним закрылась дверь, я признался Берте Юзефовне, что никакого обучения английскому не происходит и мне неловко брать деньги ни за что. В ответ бабушка заявила, что дело не в английском, а в моем благотворном влиянии на Андрея, как она выразилась, «в целом». Якобы, глядя на меня, Андрей начал читать, интересоваться искусством...
Ну если так, растерялся я...
Надо было сказать про лук, но я не сказал.
Занятия продолжились.
Думаю, что в те времена и другие родители-дедушки-бабушки моих учеников терпели меня в качестве преподавателя, исходя из тех же несколько расплывчатых соображений.